МЕМОРИАЛЬНАЯ БАНАЛЬНОСТЬ…

19 мая 2008

Граник С.-М. Pro memoria: Хрупкому и ускользающему следу рыжего хвоста посвящается… / Ил. Е.Коробейниковой; Дизайн и ил. Д.Парфёнова. — Екатеринбург: Филантроп, 2007. — 155 с.: ил.

Обложка книги С.-М.Граник «Pro memoria». Худож. Е.Коробейникова, Д.Парфёнов

Уже по «хрупкому следу хвоста» — уж не знаю, чей это хвост, но сведения о его наличии вынесены прямо на обложку, — можно догадаться, что перед нами книга безумно оригинальная, чрезвычайно нестандартная и удивительно своеобразная.
Правда, почти то же самое можно сказать другими словами. Перед нами книга безумно вычурная, чрезвычайно претенциозная и удивительно нескладная.
«Мои фантомы лежат в коробке из-под сигар, и я время от времени любуюсь их стройными прозрачными телами, переложенными свалявшимися табачными крошками, источающими пряный аромат кубинских лощёных непознанных форм». Эта чехарда творительных падежей и куча сомнительных эпитетов выдаётся за оригинальность стиля. Нет уж, спасибо!
Сборник состоит из нескольких произведений (разумеется, высокохудожественных! — как некоторые думают) разного жанра. Во-первых, тут имеется «маленькая трагедия» (авторское обозначение) под названием «Я конквистадор в панцире железном». Содержание её в основном сводится к тому, что писательница Раиса «в грязном ситцевом халате, в бигуди и одном тапке» варит на кухне борщ и зачитывает фрагменты своих великих произведений, а вокруг неё тусуются непризнанные гении, декламирующие дурные стихи, свои и Гумилёва. Далее нашему вниманию предлагается рассказ «Собака». В нём среднестатистический персонаж, который мается «иллюзией собственной свободы», косвенно жалеет бездомную собаку, но, разумеется, не берёт её домой. Из этого читатель, наверное, должен сделать вывод о вселенском одиночестве и бессмысленности существования всего живого. Потом мы читаем лирическую повесть об однокласснице по прозвищу Пух, об училке по прозванию Холера, о девчачьих ссорах и примиреньях и всяких школьных треволнениях; в конце Пух уезжает на южную свою родину, выходит замуж, и бывшим подругам с ней уже не о чем говорить. Разочарование и тоска по утраченной юности! Затем следует порция лирических стихотворений, по стилю и манере мало чем отличающихся от тех виршей, которые декламировал непризнанный пиит в «маленькой трагедии»:

    Пусть образ чудесный исчез,
    Растаял в заветной дали,
    Мне грезятся в свете небес
    Огни золотые твои.

Эти образы и грёзы, а точнее — штампы, настолько примитивные, что их и критиковать-то как-то неловко, оформляются в лучших традициях отечественной графомании. «Легкокрылом» рифмуется с «накрыло», «любовью» — на полном серьёзе с «кровью», «луна» — «больна», «разлуки» — «руки»; так что когда «ночи» тащат за собой «отзвук чувственных пророчеств», это уже выглядит как большое творческое достижение.
И последняя вещь в сборнике — автобиографическая повесть «Детство с улицы Казанской», на которой, поскольку она проходит по «детской» части, придётся остановиться подробнее.
Для начала приведём здесь фрагмент первой главы, из которого должно быть понятно, какова у повести завязка и каков основной конфликт.
«Моя миролюбивая мама, воспитанная на Гёте, Шекспире, Шопене, Бахе, Дега, Рубенсе и Васнецове, выйдя замуж по любви, оставалась жить под родительским кровом. Аристократичная, восторженная и красивая, она претерпевала танталовы муки от склонных к деспотизму и идейности моих бабушки и деда, работников приземлённой финансово-экономической сферы. Не смея перечить их воле и диктатуре, мама жила, как на вулкане…»
А теперь позволим себе задать несколько вопросов по тексту.
Вопрос первый. Зачем тут упоминается брак по любви, если о муже (он же, надо полагать, отец ребёнка) в дальнейшем не сказано ни единого слова?
Вопрос второй. Кем именно «аристократичная» молодая женщина была воспитана на Шекспире и Васнецове? Не своими ли родителями, приземлёнными и деспотичными? Не двусмысленно ли выглядит в таком разрезе данная приземлённость?
Вопрос третий. Если девушка выходит замуж по любви и при этом продолжает (вместе с ребёнком) жить в родительском доме и таким образом висеть на родительской шее, — не кажется ли вам, что деспотизм старших имеет некоторое моральное оправдание?
Вопрос четвёртый, дополнительный. В чём выражаются «танталовы муки» на вулкане? Не кормят, что ли, женщину горячей пищей? Не поят водой ключевой? Так вроде бы наоборот: бабушка целыми днями варит и жарит, кормит всё семейство. Или, может, речь идёт о нехватке пищи духовной? То есть родители воспитали девушку на Рубенсе и Шопене и теперь сами потребляют духовную пищу, эти приземлённые родители, а с дочерью не делятся?
Как угодно, но завязка получается неубедительная. Если мы здесь заметим, что писательница изъясняется несколько невнятно, это ведь не прозвучит прямым оскорблением?
В сущности, повесть представляет собой череду эпизодов из советского, бестолкового и неприглядного детства. То ребёнок мыло съедает и пугает всех родственников, то валандается по коридору и кидается бабушкиной шапкой, то сдуру переводит мамин будильник, то подбирает на помойке игрушечную лошадь, то закатывает традиционные детские истерики по поводу и без…
Пересказ этих эпизодов накладывается на описание общежитского существования ― измученная сомнительным тантальством мать всё-таки покинула вулкан родительского деспотизма и пребывает теперь в свободном плавании по волнам неустроенного быта (причём никакого мужа-и-отца в этих волнах по-прежнему не видно). А в самом конце спасённая жертва приземлённой идейности… получает ордер на квартиру! «Моя мама вне себя, она счастлива». Теперь у любительницы Гёте и Дега будет отдельная квартира, у ребёнка ― своя комната! Прямо коммунально-бытовой хэппи-энд. Разумеется, финал повести украшен лирической нотой: «Я выхожу в коридор, мне почему-то грустно. Вдруг я понимаю, что вовсе не хочу уезжать. Я люблю этот дом, эту улицу и даже школу».
Что может быть банальнее такой лирической ноты, я даже не знаю.
И не знаю я, чего ради затевалась повесть. Ради череды мгновенных зарисовок в обрамлении тонких душевных движений? Да только особой тонкости читатель, пожалуй, не видит. Не в том же тонкость, что бывший ребёнок, а ныне писательница с наслаждением перечисляет свои детские чудачества, причём никак не может выбрать тон повествования ― то умиляется, то пытается иронизировать. Точнее, себя-ребёнка автор описывает со снисходительным сочувствием (вот, мол, что я вытворяла-то!), прочих ― с презрением и даже некоторой брезгливостью. Честно говоря, мне непонятно, чем вполне положительные (за исключением вредных одноклассников и плохой учительницы в «школьной» главе) персонажи провинились перед автором, и с какой стати Сарра-Мария Граник изображает их в таком неприглядном виде?
И, к сожалению, эта повесть, как многие мемуарные повествования о детстве, грешит вполне типичным недостатком: автор пересказывает события, ограничиваясь воспоминанием как таковым, не в силах осмыслить его обобщённо, не умея сопоставить индивидуальный опыт с общечеловеческим. Автобиографическая повесть хороша только тогда, когда автор может поделиться уникальным опытом переживания детства как особой категории пространства-времени. Здесь же, в детских переживаниях Муськи (автобиографическая героиня С.-М. Граник) нет ничего своеобразного, ничего такого, что может быть интересным, радостным или притягательным для постороннего человека. Содержание повести сводится к перечню «случаев»; ребёнок не «растёт», не становится умнее, не приходит к новому осмыслению действительности, не делает для себя ни одного морального вывода — только демонстрирует неспособность к адекватному познанию окружающего мира…
Остаётся предположить, что глубина и художественное совершенство сочинений Сарры-Марии Граник недоступны примитивно мыслящему существу, каковым в данном случае выступает рядовой рецензент. Должно быть, мне ещё расти и расти до лирических высот и философских глубин, а пока следует лишь почтительно взирать, разинув рот, на произведение тюменских дизайнеров.
«Дизайн и иллюстрации» этой книги на совести Д.С.Парфёнова, «просто» иллюстрации принадлежат Е.А.Коробейниковой. Много разных «почеркушек» тушью или карандашом ― то линия, то штриховочка, то целая картинка: пейзажик, интерьерчик, кое-что подцвечено акварельными кляксами разной степени яркости; ясное дело, художница не лишена таланта, но говорить об уникальности её творческой манеры как-то не представляется возможным. Элементы «дизайна» состоят по преимуществу в том, что всякая русскоязычная надпись в книге дублируется латиницей, точнее ― переводится в сомнительный транслит. Надписи типа «Ya konkvistador v'pancire jeleznom» или «Moy Puh», разумеется, производят неизгладимое впечатление. Только в чём их концептуальный смысл ― не всякому дано понять.
На обложке книги, кстати, нарисована длинная тлеющая сигара, торчащая из отдельно взятого приоткрытого рта ― алые губы и штук семь зубов ― в сопровождении завитушек и меандров.
И пусть бы этот претенциозный «шедевр» тюменско-екатеринбургской полиграфии затерялся среди прочих полиграфических изделий ― мало ли ерунды выходит у нас в стране! Но авторы этой «мемории» вовсе не считают, что произвели на свет урода. Они, судя по всему, гордятся своим произведением и считают его достойным всяческих похвал и премий.
В частности, это изделие номинировано на звание «Лучшей книги года».
На что рассчитывали номинаторы, ещё можно предположить. Но какими соображениями руководствовались люди, включившие этот «пряный аромат кубинских лощёных непознанных форм» в шорт-лист номинации «Лучшая книга для детей и юношества», — я просто не могу понять!
Какое отношение к детской литературе имеют эти персонажи — писательница Раиса с её борщом, лирическая героиня стихотворений с её «чудесными образами» и «заветными далями», унылый «лишний человек» в трамвае?
Какое отношение к детской литературе имеет пресловутая жертва семейного деспотизма, ловко улучшившая свои жилищные условия, и подросший ребёнок, вытряхивающий на публике содержимое своих семейных шкафов?
Как специалист, имеющий некоторое отношение к мониторинговым исследованиям отечественного книжного рынка, я считаю своим долгом заметить, что представлять эту книгу как одну из лучших в стране — либо непростительная для профессионалов наивность, либо неприкрытый цинизм. А в качестве рядового читателя, среднестатистического книгопотребителя, я не желаю видеть в своей библиотеке эти «образы и грёзы», благоухающие «ароматом непознанных форм» и претендующие на художественность и глубокомыслие.



© Идея и содержание: РГДБ
Разработка: brainhouse.ru
Победитель конкурса Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru