ЛЕТНЕЕ ЧТЕНИЕ

06 марта 2006
ДНЕВНИК АННЫ ФРАНК

Джексон Поллок. «Моби Дик»В детстве я любила разбирать вещи в мамином книжном шкафу: там лежали стопки старых журналов «Юность» и «Иностранная литература». Мне нравилось их перелистывать, я читала имена незнакомых писателей — Артур Хейли, Ирвин Шоу, Кэндзабуро Оэ, Василий Аксёнов. Не всё, написанное ими, меня увлекало, я прочла всего лишь «Башню из чёрного дерева» Джона Фаулза и все «Письма Галки Галкиной» в «Юности». Мне нравился сам процесс изучения чужих вещей: иногда попадались старые письма папы к маме, или альбомы с фотографиями бабушек и двоюродных дедушек, которые умерли задолго до моего рождения, или странная книга «Мёдолечение», или листки из чернового варианта маминой диссертации. Как-то на пол вывалился «Дневник Анны Франк».
В тот день я до темноты сидела на полу у шкафа в завалах старых пожелтевших журналов и читала дневник еврейской девочки из Голландии, которая из-за Второй мировой войны три года провела взаперти. Грустный рассказ о том, как тяжело всё время находиться в четырёх стенах, когда ты молодая и красивая, и хочется громко смеяться, кататься на велосипеде и кокетничать с мальчиками; о том, как сложно иногда не только разговаривать с мамой, а просто её обнять, и о том, как хочется закричать во время ночной бомбёжки.
Конечно же, я сама начала вести дневник, начиная каждую запись со слов «Милая Китти!». Ещё я рассказала об этой книге своей лучшей подруге Ире: я минут двадцать щебетала о том, что ничего подобного никогда не читала: «Удивительно, ведь она жила полвека назад!»
Ирина реакция немного охладила мой пыл. Она сказала, что Гитлер правильно делал, что убивал евреев, что эта нация стремится к мировому господству и ненавидит все остальные народы. Так ей сказал папа, который читал «Майн Кампф» и считал правильным многое из того, что там было написано. Тогда я не нашлась, что сказать в ответ, кроме: «Ты ужасно, ужасно не права. До свиданья!» — и повесила трубку. Потом мы с Ирой не разговаривали целый год, несмотря на мои попытки пойти на контакт и помириться.
А недавно я совершенно случайно узнала из книги английского писателя О’Фаррела, что «Дневник…» будто бы написала не Анна, а профессиональный писатель, которому отец Анны Отто Франк за это заплатил. Передо мной сразу стали проноситься кадры из прошлого: я сижу на холодном полу не в силах оторваться от книги, я замусоливаю её до дыр, я кладу фотографию Анны под стекло на столе, я вывожу слова «Милая Китти», я в очередной раз перечитываю «Дневник…», когда читать мне нельзя (окулист закапал в глаза специальный раствор, расширяющий зрачки), я даю книгу сестре, а она не дочитывает её, потому что не очень интересно, я пишу письмо в «Пионерскую правду» и спрашиваю «дорогую редакцию», почему все так не любят евреев. И вдруг всё это оказывается неправдой за одну минуту.
Потом, когда первое возмущение улеглось, я поняла, что слишком быстро верю в то, о чём пишут в книгах. Ведь наверняка есть люди, которые проводили специальное расследование, устанавливали авторство, видели дневник «живьём», проверяли его подлинность, ездили в Амстердам, осматривали «Убежище». Но так ли это важно — кто этот дневник написал? Просто без этой книги я была бы другим человеком.


ДУБ

Джексон Поллок. «Чайная чашка»Когда наконец наступает март, и все вокруг говорят о том, что прошла их зимняя хандра и появилось «весеннее настроение», я почему-то не могу разделить их радости. Обычно в начале весны я ощущаю только пустоту, мне хочется куда-нибудь спрятаться, меня раздражает грязь, и на работу я вечно прихожу в забрызганных до колен брюках.
Как-то я попросила приятеля рассказать мне какую-нибудь весеннюю историю из детства, и он рассказал мне историю про дуб. Юра умеет говорить на удивительном, им самим придуманном языке. История мне так понравилась, что я попросила её для меня записать. Недавно я нашла это письмо.
«Я помню было дело. Вестна крастна. Конец четверти. Урок по литературе. Перед самыми каникулами выставляли оценки за четверть, и надо было рассказать про дуб дубовый. Ну, этот пресловутый дуб Болконского. Помнишь? Когда он возвращался в свой родной хаузер после очередного кровопролитного побоища и бац… по дороге дуб. И он подумал: вот он раньше был старый и морщинистый и замшелый, а пришла весна, и вот он зелёный опять как ни в чём не бывало. И Болконский решил, что он похож на этот дуб, и поехал дальше себе. И надо было рассказать эту дубовую часть наизусть. Я не учил ничего. Вместо этого я клеил вечерами модели самолётов, тогда это был Су-17. Красивая модель с такой антенной-стрелой на носу.
И как нарочно меня спросили. Я пошёл в отказ. Сказал: «Я не в силах». Учителка, пани Любовь Васильевна, сказала: «Придёшь в начале каникул и расскажешь мне про дуб один на один».
Вот ведь.
Начались каникулы. Все мои друзья курили длинную, пили горькую и водили мочалок по кабакам и киношкам. Я же смиренно сидел в своей тихой келье и долбил про дуб. Просветлялся неимоверно. Нимб просто висел над моей просветлённой головой. И вот день настал. Мы сидим вдвоём в пустом классе. В пустой школе. Я и она. Я рассказываю про дубик и стараюсь на неё не смотреть. Она была красивая, я её стеснялся. Всё вышло хорошо. Она слушала и улыбалась. Потом спросила: «Ну чё, а чё в отказ пошёл? Чё в отказ-то пошёл? Чего сразу не выучил?» Я промямлил свои вялые оправданья и подумал: скорее бы закончились эти толстовские чтения, мне ещё в «Лейпциг» ехать, покупать новые цистерны для 16-миллиметровой железной дороги…
Вообще не люблю вестну, какая-то она… люблю июнь июль август сентябрь октябрь ноябрь.
Вообще жизнь начинается осенью. Год начинается осенью».


ТОГДА Я ПОДУМАЛА

Джексон Поллок. «Белый свет»Я очень не люблю просыпаться ночью. Двенадцать часов ночи и четыре часа утра — это самое неприятное время. Про него даже какая-то группа пела в старой песне: «Too late to sleep, too early to rise». Однажды я придумала, как можно избавиться от этого чувства одиночества и оторванности, этой утренней и в особенности полуночной тоски. Нужно создать банк или комиссионный магазин, в котором её будут принимать в упаковках из-под снотворного. Взамен будут давать не деньги, конечно (иначе банк сразу обанкротится), а какую-нибудь ерунду: шариковые ручки, талоны на бесплатный кофе, билеты на утренние киносеансы, радиоприёмник для ванной, если очень большая порция, набор дизайнерских тарелок, тысячу бонусов по системе «Аэрофлот — летайте с нами». В пункте приёма ночной тоски не светло, но и не сумрачно (ведь ночь заканчивается, а утро ещё не началось), играет тихая музыка, ожидающим раздают бесплатные брошюры, карамель и воду без газа.
Там даже довольно уютно: мягкие диваны, журнальные столики, в углу шкаф с книгами. Любопытно представить, что в нём лежит. Там наверняка есть книга Платонова с повестью «На заре туманной юности» и рассказом про Юшку. Этот рассказ мама читала мне и сестре, когда сами мы читали ещё плохо; иногда она начинала плакать прямо посреди страницы и дальше читать не могла, мы сидели втроём, лили слёзы и никак не могли остановиться.
Ещё там есть книга Куприна с рассказом «Юю» — про кошку, которая неделю лежала на пороге комнаты своего маленького хозяина, когда тот заболел, и домашним просто приходилось переступать через неё. Ещё в этой книге есть рассказ «Гранатовый браслет». Ну и конечно, в этом шкафу стоят сказки Оскара Уайльда: истории про Маленького Ганса и его Лучшего Друга, про Водяную Крысу, которая боится историй со смыслом, и про Мальчика-Звезду, который исправился и стал справедливым королём, но после него всё равно «пришёл другой», — грустные истории без «хэппи-энда».
А что банк будет с полученной тоской делать? Может быть, выпускать е ё в форме прозрачных, «как слёзы», капсул? Для людей, у которых всё хорошо, и поэтому они ожидают какого-то особенно большого несчастья, — таблетки эти приступы снимают. Или если нужно избавиться от апатии, которая обычно наступает после бурного веселья. Кроме того, эти таблетки убирают ощущение невесть куда летящего времени — ведь всем известно, что во время депрессии любой степени тяжести время тянется бесконечно долго, как нуга, как жевательная резинка, как поток шоколада в телерекламе.
Пытаясь вспомнить, какие картинки были в книге про Мальчика-Звезду (очень страшные, и в этой же книге была сказка про Златовласку и Краснозорьку), я потратила примерно пятнадцать минут, что по времени равно дороге от моего дома до метро «Калужская», или статье в журнале «Ньюсвик» (они небольшие), или ожиданию в очереди в окошко по выплате кредита. Потом я начала думать о том, как выглядит человек, который придуманные мной таблетки купит, это заняло у меня минут семь, не больше, это ведь легко — итого примерно двадцать две минуты, которые можно целиком списывать с сегодняшнего счёта, без овердрафта и выплаты штрафных процентов.


ЧЕСТЬ

Джексон Поллок. «Ключ»Мой друг Денис очень любит шоколадки «Snickers». Однажды я обещала привезти ему целую коробку с завода компании «Марс», который находится в Ступино, и подарить на День примирения и согласия. Он о моём обещании забыл, а когда я ему эту коробку вручила, сказал, что я похожа на жену декабриста. А я ответила, что нет, не на жену декабриста, а на мальчика из рассказа Пантелеева «Честное слово». Денис сказал, что он очень любит этот рассказ и вообще «советские рассказы про честь».
Я попыталась понять, почему вдруг этот рассказ всплыл у меня в голове. Вообще-то он меня всегда очень пугал. Я представляла себя на месте главного героя и пыталась решить, ушла бы я с поста или не ушла. Сознаваться самой себе, что, скорее всего, ушла, было довольно стыдно. Очень хотелось это с кем-то обсудить. Пантелеев входил в школьную программу, дома у меня лежала серая книжка из серии «Школьная библиотека» с его рассказами, но наша учительница по литературе была натурой увлекающейся, поэтому обычно первую и вторую четверть мы изучали Пушкина, год заканчивали тоже каким-нибудь классиком, и на «современность», к которой относился Пантелеев, времени никогда не хватало.
В рассказе меня больше всего пугал рассказчик, вернее, его абсолютная безликость и то, что он ничего не знает: ни как зовут мальчика, ни того, что «такие тонкие лямочки, застёгивающиеся на животе» — это подтяжки, ни как называется сад, где он мальчика встретил. Я никогда не могла представить себе человека, который в незнакомом саду засиделся до темноты, зачитавшись.
Я была уверена, что рассказчик и мальчик — это один и тот же человек. Хотя ситуация, описанная в рассказе, казалась мне абсолютно нереальной, меня всё равно не покидало чувство, что я сама в этом саду нахожусь: слышу колокольчик сторожа и безутешный плач мальчика, вижу ребят, которые поставили его на караул, они давно ушли домой и сейчас «десятые сны видят» (от одних этих слов у меня мурашки пробегали по коже), вижу, как мальчика ругают родители, когда он наконец возвращается.
Я знала, что игра «в войнушку» была когда-то любимой у ребят, что этот мальчик будет играть в неё снова и снова, но я испытывала к нему чувство бесконечной жалости — жалости не только в этот конкретный момент, когда он один поздно вечером стоит в парке и не может уйти, потому что он дал честное слово, а жалости ко всей его последующей жизни.
Почему-то я никогда не разделяла уверенности Пантелеева в том, что главный герой «не испугается темноты, не испугается хулиганов, не испугается более страшных вещей».
И его честность здесь абсолютно ни при чём.



© Идея и содержание: РГДБ
Разработка: brainhouse.ru
Победитель конкурса Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru