НА ЧЕРДАКЕ

26 декабря 2005

ЧЕРДАК НОМЕР ТРИ

Худож. Лена Введенская, 9 месяцевПервый чердак был, разумеется, самым прекрасным, потому что первым.
Он уцелел случайно. Во время войны всю подмосковную деревню сожгли, но бабушкин крошечный домик, спрятавшийся под липами на краю перелеска, то ли не заметили, то ли просто погнушались такой мелочью. И уже в тысяча девятьсот сорок шестом году стало можно «поехать на дачу».
Деревня отстроилась заново заметно раньше других по одной простой причине: задолго до победы домой вернулись два лучших плотника. Один без руки, другой без ноги, но вдвоём они нарубили целую улицу простых, крепких домов, многие из которых стоят до сих пор. Бабушкин недомерок все, посмеиваясь, называли курятником, и я очень хорошо запомнила, что другие дома в деревне были светлого цвета, а бабушкин — коричневый, потому что старый.
На чердак, на сено, залезали ночью спать и ещё под вечер, когда в деревню возвращалось стадо. В этом стаде был какой-то особенный страшный бык, который уже завалял одного пастуха до смерти. Поэтому, не надеясь на хлипкую загородку вокруг «курятника», бабушка на всякий случай загоняла нас на чердак, пока стадо не пройдёт мимо. Потом сёстры сползали обратно, обдирая животы об корявую приставную лестницу, а я оставалась наверху, потому что там было лучше, чем внизу.
Маленькое окошко выходило на речку и сосновый лес на том берегу. Солнце, опускаясь, ярко освещало красные стволы. Голоса и другие домашние звуки слышались как будто издалека. Внутри, как в театральном зале во время спектакля, было больше тени, чем света, а стопки старых журналов и книг, упрятанные в самом углу, годились только на то, чтоб разглядывать картинки, потому что читать я научилась поздно.
Мне хотелось сразу всего: смотреть в окно, смотреть картинки, лежать с закрытыми глазами и под запах сена, как под музыку, выдумывать чудеса… Было только совсем непонятно — что самое желанное. Это и теперь непонятно.

Второй чердак образовался на отцовских шести сотках. Он венчал собой нечто почти фанерное под названием «дом», но имел огромное преимущество перед чердаком номер один: ведущая к нему дырка по имени «дверь» выходила на крышу. Эта плоская, застеленная чёрным толем покрышка «террасы» была почти параллельна небу, и ночью могло показаться, что земли вообще нет, а кругом только звёзды.
На этом чердаке, готовясь в институт, я почему-то читала от корки до корки сочинения Эмиля Золя, а солнечным днём, сидя на раскалённой крыше и подтянув коленки к подбородку, бывший одноклассник шёпотом рассказал мне, почему он пришёл из армии почти седой.
Чердак номер три носит сугубо виртуальный характер и может называться чердаком только в переносном смысле. Там хранится всё бывшее, очень разное. «Книжное» тоже хранится. И мелькает иногда, если ищешь среди сумбура что-нибудь важное.

О ПРИОРИТЕТАХ

Худож. Захар Багаев, 11 месяцевСовершенно невозможно вообразить, что выберут дети.
Я довольно близко знала одну семью, в которой и папа, и мама буквально из кожи вон лезли, пытаясь превратить своего ребёночка в читателя. Но ребёночек был какой-то неправильный: он не давал читать себе сказки. Даже в раннем младенчестве ухитрялся увернуться от Чуковского с Маршаком, а когда немножко подрос, и дело дошло до Андерсена или хотя бы Шарля Перро, в доме начался форменный кошмар: родители пели на разные голоса про Красную Шапочку и Снежную королеву, а сын забивался в угол и иногда даже рыдал, как будто ему ставили горчичник. Он, пожалуй, кое-как признавал Винни-Пуха, но скорее ради маминого удовольствия, чем ради самого зверька.
В конце концов родительские силы иссякли, ребёнка оставили в покое, он крутил целыми днями свои бесчисленные конструкторы, подолгу просто так смотрел в окно, а перед сном рассказывал маме бесконечные истории, которые придумывал сам. Истории были сплошь боевые и героические, в основном почему-то про милиционеров, хотя в то время сценаристы «Ментов» сами ходили в детский сад. Иногда, как говорится, для приличия с «неправильным мальчиком» пытались разучить стишок, но здесь в маленьком мужчине проявлялся железный нрав, и умилительная картина детской декламации «на табуреточке» не нарисовалась в этом доме ни разу.
Всё это было особенно обидно и непонятно потому, что дом был насквозь гуманитарный. О количестве книжек не стоит и говорить — они были везде, папа с мамой без конца что-то книжное друг другу показывали и рассказывали, гости размахивали от дверей новыми изданиями и даже за столом продолжали что-то цитировать… Вот как раз один из гостей и послужил поводом для откровения.
Гость был в доме человек новый, однако очень хотел поскорее стать «своим». Посреди каких-то бурных дебатов он вдруг заметил в уголке шестилетнего (к тому времени) хозяйского сына и решил с ним немедленно подружиться. «О! — сказал гость. — Вот кто сейчас будет выступать! Ну-ка, прочитай нам какой-нибудь стих! Про дядю Стёпу знаешь? Не знаешь? А чего знаешь?»
Мама раскрыла рот, чтобы разрядить ситуацию, но «неправильный мальчик» её опередил. Он посмотрел на гостя, как на муху, и небрежно сказал:

    На спичечной коробке —
    Смотри-ка — славный вид:
    Кораблик трёхмачтовый
    Не двигаясь бежит.

    Не разглядишь, а верно —
    Команда есть на нём,
    И в тесном трюме, в бочках,
    Изюм, корица, ром.

    И есть на нём, конечно,
    Отважный капитан…

Это были времена, когда Ходасевич только возвращался к местному читателю, был знаком далеко не всем и воспринимался элитарно. Гости преисполнились изумления. И восторга. А родители… Вы понимаете, что сейчас я неизбежно упомяну немую сцену из «Ревизора». Только ребёнок спокойно довёл своё дело до конца: опустив строки о «руке Господней», он дочитал и про капитана, и про матросика, который «любит ночью звёздной / на небеса глядеть».

    …Вот и сейчас, быть может,
    В каюте кормовой
    В окошечко глядит он
    И видит — нас с тобой.

У Ходасевича знаки расставлены именно так: «видит — нас с тобой». В собственном комментарии к стихотворению поэт пишет, что при первом публичном чтении «последней строфы никто не понял». Очень странно. С нашей простой точки зрения — чего ж тут непонятного?
Вот ребёнок. Вот его окошечко — вроде бы игрушечное. Он в это окошечко глядит и видит — нас с тобой.
Кстати, для тех, кто не помнит: из стихотворения Владислава Ходасевича «Анюте» тот странный мальчик не запомнил вот какие строчки:

    …И я, в руке Господней,
    Здесь, на его земле, —
    Точь-в-точь как тот матросик
    На этом корабле.

ЗВУК НЕПОНЯТНОГО

Худож. Ясик Васильев, 1 год, 2 месяцаШесть соток — очень маленькая территория, и даже если совсем не хочешь слышать соседскую суету, она всё равно слышна и видна. Мне в самом деле было очень хорошо видно, как молодая соседка бегает от террасы к сараю, а потом к большому столу, поставленному прямо под кустом, а потом обратно, и опять… Она готовила ужин. А её молодой муж качался на старом стуле, как на качалке, и читал книжку. Он читал вслух, очень громко, а главное — с большим чувством. Примерно так:
«…Было высказано предположение, что пси-частица — это мезон, состоящий из с-кварка и с-антикварка… Так как антикварки являются носителями антиаромата, очарование у пси-частицы нейтрализуется, и поэтому экспериментального подтверждения существования…»
Я совсем не знала этих людей, это были не мои шесть соток, я просто приехала в гости и ждала, когда позовут к чаю. И подумала, что за забором, наверное, молодые физики.
Муж кричал жене, удаляющейся в сторону сарая:
— При этом он особенно подчёркивает, обрати внимание — особенно и неоднократно подчёркивает…
Но уже через пять минут стало ясно, что он-то, может быть, и физик… Я не знаю, чем отличается взгляд человека, вникающего в суть, но чем-то он отличается.
Соседка не вникала. Она рубила какую-то еду и была счастлива.
Замирала на секунду с ножом в одной руке и редиской в другой.
Хмурила брови и говорила: «Этого не может быть! Как-как, повтори?..»

Даже за кустами и забором я почувствовала себя лишней и отпросилась погулять, пока накрывают на стол. Это было на что-то похоже. Я почему-то знала наверняка, что эта молодая жена не просто притворяется, чтобы угодить умному мужу. Я совершенно точно знала, что она рада и кваркам, и антикваркам. И рубит редиску в мелкую труху, чтобы сказка про пси-частицы всё не кончалась. Этот «физик» с его книжкой был на кого-то похож.
За другими заборами копошились другие соседи, музыка пела, дети орали.
И вдруг я поняла: он похож на моего папу. То есть сходства абсолютно никакого, и папа умер тридцать лет назад, но этот клич «обрати внимание»…
Папа почему-то очень любил цитировать Гегеля. Он был инженер-электрик, а мне было лет двенадцать, если не десять, когда он впервые попробовал преподать мне урок диалектики. Причём в руках у него почему-то была не книга, а бумажка, на которой ровно и мелко, от руки, были написаны слова. Теперь я понимаю, что он, наверное, готовился к политзанятиям и сам, может быть, впервые прочитал цитату из Гегеля «внутри» какого-нибудь марксистского труда.
Но это я теперь понимаю. А тогда была потрясена. Всем сразу: словами, которые невозможно понять, однако они безусловно что-то значат… самим фактом нашего разговора о чём-то неконкретном, неуловимом, но, оказывается, существующем… и великим собственным открытием: думать — это не промежуток между другими делами, думать — это работа.
Кроме Гегеля, был ещё Винер на мою бестолковую голову. Папа спрашивал:
— Ты понимаешь?!
Я восторженно отвечала: «Нет!» И была счастлива, оттого что есть папа, который понимает, а за его плечами все эти гении Гегели, которые знают ещё больше, чем папа.
По философии у меня были потом смешные студенческие пятёрки и не более того. Кибернетика отшумела где-то высоко-высоко надо мной. Но папа говорил, что вселенная бесконечна. И я ему верю до сих пор.

P.S. Ради библиографической честности должна сказать, что цитату про «ароматные кварки» выхватила наобум из книги, случайно подвернувшейся под руку. Это оказалась «Суперсила» англичанина Пола Девиса, изданная в 1989 году в Москве в издательстве «Мир». Страница 99. О чём эта книга — понятия не имею.

ЛЁВУШКА

Худож. Артём Валашов, 1 годТочка, точка, запятая, вышла рожица кривая… На самом деле рожица была абсолютно круглая. И голова — тоже круглая. И глаза — как чайные блюдца. А ручки-ножки — как у Буратино, то есть — как палочки. При всём при этом нос получился курносый, хотя фамилия Лёвушке досталась типа Розенцвейг или Гольденпупс.
Ему было двенадцать лет, и он был читатель. А мне было то ли восемнадцать, то ли девятнадцать, и я была ему библиотекарь и взрослая тётенька. Разговаривали мы мало, потому что Лёвушка читал исключительно фантастику, а я таких несерьёзных книжек не любила, не знала и не уважала. Впрочем, не так… Это я разговаривала мало, зато Лёвушка почти не умолкал. Он появлялся на пороге читального зала, издали оценивал ситуацию и, если я была занята кем-то другим, тихонько отступал в уголок. Но как только место собеседника освобождалось, Лёвушка вставал напротив и больше уже не уходил. Иногда — час. Иногда — больше. Он пересказывал книжки. Сначала — только что прочитанные. Потом — те, что вспоминал по ходу дела. Потом он сравнивал, сопоставлял, критиковал, хвалил, сомневался, высказывал собственные соображения и требовал от меня ответов на вопросы. А я тихо умирала. От бесконечных звездолётов и космических скоростей у меня мутилось в голове, а нечто под названием «Альфа Центавра» постепенно превратилось в моего личного врага.
Но Лёвушка сиял. Он смотрел мне в глаза, не отрываясь, его совершенно не интересовали сюжеты бесчисленных книг, он пересказывал всегда одно и то же — полёт. Кто как стартовал. Траектория. Скорость. Астероиды. Притяжение… Я не вникала в суть. Я только слушала звук шёпота (в читальном зале ведь нельзя говорить вслух!), и звук был такой, как будто один человек другому человеку сообщает великую тайну.
Прошёл год, а может быть, полтора, и Лёвушка стал выше меня. Теперь он смотрел сверху вниз и был значительно строже — настойчиво требовал моего участия в беседе. Причём беседовать нужно было уже не про фантастику, а про астрономию. Я не умела. Он сердился. Он разворачивал перед моим носом книжки, взятые буквально с соседней полки, и говорил, раздражаясь: «Но ведь это же просто! Когда Альфа Центавра…» Или что-то в этом роде. Мне казалось, что мы вот-вот поссоримся, но этого не случилось. Просто он стал говорить короче, а я — слушать внимательнее, потому что про звёзды было всё-таки немножко легче, чем про звездолёты.
Астрономическая эпоха продолжалась две зимы, а потом Лёвушка стал появляться совсем редко. Он произносил какое-нибудь мудрёное название или вытаскивал целый список книг по теоретической физике и спрашивал: «Ведь у Вас же не может этого быть?» Я отвечала: «Не может!» И мы почему-то улыбались, как два заговорщика.
Через несколько лет, когда я уже работала в другой библиотеке, вечером раздался звонок, и мужской голос сказал: «Здравствуйте, это Лев». Я глупо хихикнула, потому что голос звучал басовито, и вполне можно было вообразить, что звонит царь зверей. Впрочем, уже через минуту мы «узнались», немножко поахали, договорились о встрече, и на следующий день он пришёл — длинный нахмуренный дядька, похожий на Лёвушку, как большой пароход на игрушечную лодочку. За чаем выяснилось, что название института лучше не называть, тему будущей диссертации — тоже, но слово «датчики» один раз мелькнуло, и ещё Лёвушка спросил у моего трёхлетнего сына: «А ты знаешь, что растения думают?»
Прощаясь в прихожей, он вдруг сосредоточился, сказал сыну: «Смотри, чего умею!» — и встал на руки. Причём не вверх ногами, а как лучший гимнаст в цирке, удерживая тело по горизонтали, и я с ужасом подумала, сколько же нужно было тренироваться, чтобы такое суметь.
Хорошо бы к этой истории приделать красивый конец про то, как Лёвушка стал большим учёным, долетел до Альфы Центавра и научил кактусы разговаривать. Но в последнюю четверть века мы не виделись, а выдумывать мне неохота.

ОСТОРОЖНОСТЬ

Худож. Максим Гвоздев, 1 год, 3 месяцаДавайте нарисуем весы. Не электронные из супермаркета, а старые, аптекарские, из двух чашек, подвешенных на верёвочке — такие, как у богини правосудия, которая с завязанными глазами.
Теперь на одну чашу весов сложим всё, что было у меня хорошего с великим русским писателем Львом Николаевичем Толстым. Это много:
…десятилетняя общеобразовательная московская школа с прекрасной Верой Михайловной, совершенно седой, но очень красивой. Она не любила вызывать к доске. Поднимала сразу несколько человек посреди класса и провоцировала корриду. А сама стояла в углу, прислонившись к стене, и с интонацией многоопытной хозяйки литературного салона говорила совсем тихо: «Ты так думаешь?» Стоит ли удивляться, что «Война и мир», которые задали на лето, заранее воспринимались, как поле боя. Забираясь с книжкой куда-нибудь подальше от дома, я заранее прикидывала в уме: «Вот я скажу… А Куликов обязательно встрянет… И тогда мы с Ниночкой Самсоновой…» Над Москвой-рекой по ночам был туман, но где-то под ним — вода и земля. Точно как в книге, где слова, слова, а в глубине — что-то другое, бессловесное, но главное.
…ещё прибавим кино. Разумеется, «Анну Каренину», где Самойлова смотрела своими чёрными глазами в каждую женскую душу, а красавец Лановой вырывал эту душу с корнем. И конечно, ту, другую «Каренину», которая балет, где двое страшных поднимают над собой Плисецкую, застывшую по вертикали, и начинают раскачивать её, как маятник.
…а радио? Это теперь оно помалкивает насчёт классиков литературы, но в мои-то годы захлёбывалось текстами, прочитанными и разыгранными «на голоса»!
…наконец — филфак. Не знаю, как теперь, но в начале шестидесятых, если студент особенно вылезал вон из кожи, ему на экзамене, кроме пятёрки, ставили так называемый «выдающийся ответ», то есть записывали на отдельную бумажку и предлагали потом статью, реферат, аспирантуру. Ну так по русской литературе XIX века у меня как раз и был этот самый выдающийся ответ. И что?
…да, ещё дебаты! Студенческие, редакторские, кухонные (для избранных мудрецов). «Толстой никогда бы себе не позволил!.. Если рассматривать Толстого, как точку отсчёта…»
…в конце концов — тексты. То, что он написал. Ну, пускай не в юности, а потом, потом, когда уже пора читать поздние дневники: «Есть сердечная духовная работа, облечённая в мысли. Эта настоящая… И есть работа мысли без сердца, а с чучелой вместо сердца, это то, чем полны журналы и книги». Да за одну эту «чучелу» нужно полюбить его навсегда!..

Но вы уже знаете, чем кончится дело.
Теперь, когда всё перечисленное изобилие переполнило одну чашу весов, поместим на другую единственный зимний вечер пятьдесят лет тому назад.
Мама вышивает крестиком.
Радио хвалит Толстого.
Я решаю задачку.
— Ну и что? — говорит мама, подняв голову от розовой розочки. — А я не люблю Толстого. Он тяжёлый.
И весы, которых мне тогда ещё не видно, перевешивают раз и навсегда.
Могу прочитать про Толстого цикл лекций. Могу растеребить свою «чучелу» и написать статью. Только любить не могу. Потому что он тяжёлый.

СИЛА СЛОВА
Очень страшный анекдот из жизни книг

Худож. Даня Воробьёв, 1 год, 10 месяцевСовершенно честно не помню, как эта книжка называлась. Она была толстая (по моде тех времён), в тёмном переплёте без картинки, и я её даже не пробовала читать, потому что в юные годы относилась к детективам с некоторой брезгливостью. Кажется, она вообще не была детективом как таковым, а только «школьной повестью с элементами детективного жанра». Однако этого вполне хватило, чтобы случилось ЧП.
В одной из соседних школ украли оборудование. Героический директор, преданный своему делу, всеми правдами и неправдами добыл для кабинета физики что-то небывало прекрасное, и буквально через неделю оно пропало. Ситуация сложилась какая-то парадоксальная: улик нет, окна-двери-полы-потолки в безупречном порядке, а похищенное оно было таким большим, что унести его могла только банда.
Через неделю, когда школьная администрация и районная милиция уже перешли из состояния законного бешенства в состояние глухой депрессии, к директору пришёл ученик восьмого класса (тогда в восьмом классе людям было лет по четырнадцать), отличник, активист, безупречная гордость школы. Он был совершенно спокоен и сказал так:
— Иван Иванович, пришлите, пожалуйста, ко мне домой нашего завхоза и ещё кого-нибудь. Мне так не хочется второй раз самому тащить эти тяжёлые железки…
Очевидцев трагикомической сцены не было, поэтому неизвестно, терял директор сознание в прямом смысле слова или только в переносном. После чего отличник объяснил пострадавшему, что волноваться не стоит, оборудование в полном порядке, и вообще это был просто эксперимент. «В одной книге, — сказал отличник, — было замечательно описано, со всеми подробностями… Я усложнил задачу, кое-что придумал…»
Наверное, я бы никогда и не узнала этой страшной истории, но в крошечной библиотеке, где я тогда служила, старшие коллеги бурно обсуждали, изымать проклятую книгу из оборота или нет.
— Никто не знает пределов детской внушаемости! — кричала маленькая, добрая заведующая читальным залом…
Они ругались, а я тихонько ухмылялась в уголке, потому что твёрдо знала, что пределов нет, и если бы не счастливый случай, меня бы вообще не было на свете.
Дело в том, что когда-то, давным-давно, моя мама не вовремя встретилась с одной хорошей книжкой. Пока взрослые были заняты проблемами Гражданской войны, пятилетняя мама самостоятельно освоила грамоту и первым делом прочла поэму Михаила Юрьевича Лермонтова «Демон».
Разумеется, ей захотелось полетать. Она собрала друзей, чтобы все смотрели и видели, залезла на дерево и прыгнула. Местность, к счастью, была сельская, и земля — травянистая.
А если бы внизу был асфальт?

ЕВГЕША И НЕИЗВЕСТНЫЙ

Худож. Артём Балашов, 1 годСобственно говоря, всё началось с Никиты Сергеевича Хрущёва, который пообещал, что через двадцать лет наступит коммунизм.
Мне двадцати ещё не было, и я отнеслась к поставленной задаче совершенно серьёзно. Я сидела в читальном зале за своей библиотечной загородкой, смотрела на разноцветные макушки, склонённые к книгам, и чувствовала личную ответственность за судьбу этих макушек. Откладывать было нельзя. В тот же день я прикинула приблизительный план действий и пошла к директору библиотеки — строгой женщине по прозвищу Евгеша. Ей было тогда сильно за пятьдесят, и у неё, разумеется, было отчество и прекрасная длинная фамилия, обещавшая молодость, какой-нибудь красивый титул и шелка, летящие на ветру вокруг прекрасного имени Евгения. Но выглядела Евгеша совсем как старушка, не по годам, ходила с трудом, говорила редко, зато слушала так, как слушают мудрецы или добрые бабушки, готовые ради детишек на всё.
Именно «всё» я от неё и потребовала. Я сказала, что нашим читателям пора задуматься о своём будущем. Что это будущее должно быть конкретно и натурально, его необходимо показать воочию и для этой важной цели переделать библиотеку так, как будто двадцать лет уже прошло.
— Переделать? — спросила Евгеша. — Как это — переделать?
Теперь я и сама не верю, что она разрешила. Но есть свидетели, и они могут подтвердить.
Путешествие во времени было подготовлено за три месяца в глубокой тайне. Состав заговорщиков подразумевался сам собой: у каждого нормального «детского работника» среди воспитуемых всегда есть «свои» — самые близкие и преданные. Много таких не надо. Десять мальчишек — уже великая сила.
План был прост и ясен: назначить день и час, собрать всех и показать, что может сделать человек за двадцать лет. Один, отдельно взятый, конкретный человек, избравший своё дело. Потому что коммунизм не коммунизм, а профессия должна быть у каждого.
Ролевые игры всегда в ходу. Раньше спрашивали: «…что бы ты сказал, если бы встретил Ленина?», — теперь моделируют техногенные катастрофы. Тема, в сущности, не очень важна. Важна глубина погружения.
Мы нырнули с головой. Накануне великого события, о котором оповещали объявления во всех окрестных школах, в библиотеке назначили санитарный день. За этот день, а также вечер и часть ночи, предполагалось достичь эффекта неожиданности: вчера всё было вот так, а сегодня ты открываешь дверь и не понимаешь, куда вошёл. Эффекта мы достигли, потому что не тронули только пол. Когда несчастная Евгеша узнала, что люстры в читальном зале тоже надо снять, ибо потолок будет от края до края затянут голубым… Но она не дрогнула. Спросила тихо: «Это обязательно?» И отошла в сторонку.
Самым старшим после меня был Сергей Сергеич, сын женщины, известной на весь район, сильно выпивающей и морально неустойчивой. Но воспитала его тётка, и в результате получился юноша необыкновенный, более благородный, чем король Артур, и более трудолюбивый, чем Павка Корчагин. Сергею Сергеичу исполнилось семнадцать лет, он ходил в детскую библиотеку просто по привычке, уже работал на заводе и отвинтил люстры (а потом и привинтил) совершенно профессионально.
Однако внешний вид бывшей библиотеки служил только прелюдией. Главным условием «наступившего будущего» являлось отсутствие взрослых. Всех. Поголовно. Я считала себя безусловно взрослой и пряталась за стеллажами читального зала, в котором происходило действо. Евгеша честно ушла домой и только попросила, чтобы мы позвонили, когда всё кончится. Ещё одной самой терпеливой тётеньке разрешили запереться изнутри в кабинете директора. На всякий случай. За всё остальное отвечал Сергей Сергеич.
Толпа начала колотиться в дверь за полчаса до начала. Можете не верить, но сорок лет назад это была именно толпа детей, пришедших по собственному желанию. Потом они вошли, ахнули и стали слушать с полным вниманием отчёт о проделанной работе каждого из тех десяти «своих». Геолог, учитель, космонавт, врач… Мы не стали унижаться до каких-то там дурацких переодеваний и приклеенных усов. Ставка была на содержание, и она оправдалась: «докладчики», войдя в раж, бурно описывали свои экспедиции и открытия, «телевизор», сделанный из бесконечного рулона разрисованных обоев, крутился безотказно, а Сергей Сергеич, волнуясь, поглаживал гору умных книг, которые должен был показать в конце «мероприятия».
ЧП, как всегда, произошло неожиданно. Космический путешественник был принят «на ура», но когда дело дошло до путешественника земного, и серьёзный, очкастенький Саша Переверзев начал расписывать гигантскую анаконду, найденную в дебрях Латинской Америки, в зале зашумели. Кто-то усомнился в количестве метров. Саша покраснел и ответил насмешливо. Сергей Сергеич встал из-за стола. Я вцепилась в стеллаж, чтобы не выпрыгнуть из укрытия. Кто-то кому-то в центре зала уже дал под дых. И вот тогда он встал. Я даже лица не запомнила, только голос. Он заорал так, что все замолчали мгновенно. Он заорал:
— МОЛЧИ, ДУРАК! Я САМ ТАМ БЫЛ!
Все ошалели. А он приосанился и небрежным голосом нахального Тома Сойера сообщил:
— Ну, наша экспедиция была вообще-то не в тех местах, а ближе к югу…
Дальше он понёс какую-то несусветную околесицу про животных синего цвета, но это было уже всё равно. Зал слушал его, как пророка, а я сидела в темноте между книжных стен и отчётливо понимала, что такой победы у меня в жизни больше никогда не будет.

И только через много-много лет до меня дошло, чья это была победа.
С тех пор я не люблю дебатировать о свободе и её высокой ценности. Я только вспоминаю Евгешу, которая была материально ответственна за каждый гвоздь в той старой, маленькой библиотеке.

ЭХО

 Худож. Лиля Шарафутдинова, 1 год, 6 месяцевВсе семейные легенды обязательно прекрасны.
Про то, как папа хотел предложить маме руку и сердце, но никак не решался. А мимо шла огромная собака, очень красивая. А папа знал, что больше всего на свете мама любит собак. И он вдруг сказал: «У нас тоже будет собака…» И мама сразу всё поняла. Они посмотрели друг на друга, очень испугались и молча разбежались в разные стороны. Но на следующий день встретились и вскоре поженились.
А дедушка выиграл лошадь, совершенно настоящую. На ярмарке в Днепропетровске, который тогда, разумеется, назывался как-то по-другому. И лошадь было некуда девать, потому что дедушка… то есть, тебе-то он уже прадедушка… Так вот, он был учеником аптекаря, и лошадь ему была абсолютно не нужна.
А когда меня привели в первый класс…
Когда меня привели в первый класс, и ещё значительно раньше, и потом, значительно позже, когда я сама стала взрослой тётенькой, мама всё время вспоминала про одну книжку. Вернее, не так: она вспоминала про эту книжку только тогда, когда ей было весело или просто хорошо.
— Ты представляешь, — говорила мама, — у него было сорок восемь кошек! Сорок восемь! И такой старый-старый дом, который стоял отдельно…
Поразителен тот факт, что я категорически не помню пересказа. Сюжета, фабулы, вообще чего-нибудь конкретного. Я даже не совсем уверена, что кошек было именно сорок восемь. Я помню только голос, зелёные мамины глаза и три слова, которые она произносит медленно, как заклинание: стра-асть ми-истера Ма-арапи-ита!.. Это название. И мама меня как будто бы пугает, но на самом деле смеётся, и я понимаю это сразу, даже в шесть лет.
Разумеется, я спросила: где книжка? Мама изобразила огорчение, явно «игрушечное», и объяснила, что бесценный мистер Марапит (Моропит?) пропал и потерялся сто лет назад, и — ах! — теперь его, конечно же, никогда нигде не найдёшь.
Так мы и жили, беседуя постоянно то о Чехове, то о Шолохове, но иногда мама останавливалась посреди вышиванья, убиранья или мытья посуды, начинала медленно улыбаться и говорила вне всякой связи с окружающей действительностью: «Сорок восемь кошек!..»
Рассказывая про чудесного Марапита, мама совсем менялась, и постепенно я начала понимать, что она просто становится похожа на свою старую фотографию, где вместе с сёстрами хохочет во весь голос под какой-то довоенной берёзой.
Книжку я почему-то не искала. То есть сначала честно верила, что её «никогда нигде не найдёшь», а потом уже сознательно не хотела никакого материального воплощения легенды и даже испугалась, когда кто-то из знакомых назвал фамилию автора и пообещал достать из-под земли.
Не надо мне ничего из-под земли. Не надо.
Вполне достаточно знать, что моя мама когда-то была счастлива, потому что читала книжку.

ПЕРВАЯ ПИОНЕРКА МАША ЕЛИСЕЕВА

Худож. Таня Кургамова, 6 с половиной месяцевСвет в этой школьной библиотеке нужно было зажигать всегда, потому что узкая длинная комната, похожая на обрубок коридора, находилась в полуподвале, и ноги уличных прохожих мелькали непосредственно на высоте Пушкина и Гоголя. Зато читатели приходили ко мне сразу с двух сторон: через дверь и через окно. Район считался знаменитым, едва ли не самым хулиганским в Москве, тёмными зимними вечерами старшие мальчишки провожали меня до метро, и я многому научилась. Перчатки, например, должны быть кожаные, и на улице их ни в коем случае нельзя снимать, потому что кулак в кожаной перчатке бьёт крепче. В одном кармане должна быть свинчатка, а в другом — цепь, хотя бы небольшая. И то и другое мне неоднократно пытались подарить, но я сумела отказаться. Однако про кожаные перчатки на всякий случай запомнила.
Маша Елисеева в окно никогда не лазила. Она приходила только через дверь, зато всегда была первой. Звонок, означавший конец урока, ещё продолжал звенеть, а она уже стояла в дверях. Каждую перемену.
Потом врывалась толпа, из-за тесноты помещения и моего студенческого характера библиотека тут же превращалась в столпотворение вавилонское, а Маша Елисеева стояла возле двери. Пижоны-десятиклассники иногда что-нибудь прогуливали. Тогда целых сорок пять минут мы сидели, как взрослые, и беседовали «о высоком». Они жаловались на литераторшу, я пересказывала университетские лекции Бонди и Либана, которые слушала по вечерам, а Маша Елисеева стояла возле двери. Не знаю, как потом она оправдывалась в своём шестом классе, но обидеть и прогнать это тихое существо у меня никогда не хватало сил.
В сущности, она и теперь такая же: совсем маленькая, совсем толстенькая. Детская рожица, как на пасхальной открытке. Только теперь она седая и стриженая, а тогда была с косичками. И с пионерским галстуком, скрученным в трубочку. Про каждую прочитанную книжку говорила тоненьким голоском всегда одни и те же два слова: «Мне понравилось». И я привыкла к её присутствию, как к неизбежному свету электрической лампочки под потолком.
Чудеса начались нескоро.
Закончив восьмилетку (тогдашний минимум) и, по требованию мамы, училище для воспитательниц детского сада, Маша Елисеева стала поступать в Московский государственный университет (ордена Ленина, имени Ломоносова) на русское отделение филологического факультета. Она поступала восемь раз, и на восьмой год её приняли. Потом маленькая, толстенькая тётенька под тридцать целых два года ходила по коридорам (ещё на Моховой) и однажды услышала через приоткрытую дверь «очень красивые слова» (цитата из М.Е.). Приоткрыв дверь пошире, чтобы пролезть, толстенькая Маша Елисеева присела в уголке, и её не выгнали. Это оказался семинар по стилистике перевода с испанского…
С испанского она, в основном, теперь и переводит. Впрочем, если нужно по делу, то и с английского, французского, немножко — немецкого. И ещё каких-то языков, про которые я не помню. Если она не слишком занята, мы беседуем о прочитанном. Стоять возле двери я не умею, поэтому сижу у окошка, а она своим невероятным голоском, по сравнению с которым пятилетний ребёнок — Шаляпин, рассказывает мне что-нибудь испанское или латиноамериканское, самое любимое. Учит студентов, которым едва достаёт до подмышки.
А первой пионеркой её прозвали старшие мальчишки, лазившие в окно. Они немножко ревновали и ворчали с высоты подоконника:
— А-а, первая пионерка, ты уже здесь!

МАЛЕНЬКИЙ НЕСБЫТОЧНЫЙ РАЙ

 Худож. Вероника Белова, 2 годаУ неё было всё, как положено: девятнадцать лет, голубые глаза, русые локоны, очень белые руки и совершенно необыкновенный румянец, явно позаимствованный у портретистов восемнадцатого века. Самое поразительное, что при всём при этом у неё были идеи. Вернее, одна идея, но очень сильная.
Она говорила:
— Вы понимаете, пока он ребёнок, совсем не нужно много книг. Нужно только, чтобы при нём… ну, при ребёнке… был бы постоянный человек. Как домашний доктор. Который всё знает, несколько лет знает, буквально каждый день. Который с ним разговаривает не только про каждую книжку, а совершенно обо всём, вроде бы между книжками…
Это были старозаветные, давние времена, когда слово «компьютер» ещё не звучало, в библиотеках водились читатели, и многие тётеньки-библиотекарши даже разговаривали с ними, передавая книжку из рук в руки. Впрочем, стройная система реорганизации библиотечного обслуживания в стране, сочинённая юной красавицей, даже тогда звучала утопически:
— большие библиотеки оставить для взрослой надобности;
— на каждом углу, чуть ли не в каждом доме устроить много-много совсем маленьких библиотечек, занимающих хотя бы одну комнату;
— посадить в каждую такую комнату по одной умной тётеньке;
— тётенька соберёт вокруг себя двадцать окрестных детишек и сделает из них читателей;
— тётенька работает, как хочет, но обязательно ведёт дневник — рассуждает сама с собой о переменах в жизни каждого ребёнка.
Дневник действительно имелся. Она вела его во время студенческой практики и ещё там, где подрабатывала на полставки. Как и положено дневнику, он был тайной, но в силу большой любви и дружбы мне однажды было позволено подержать его в руках минут двадцать. Это было удивительно: как будто старшая сестра пишет родителям, находящимся в отъезде, о том, как подрастают младшие братья и сёстры.
Потом она вышла замуж за какого-то хмурого интеллектуала и уехала в Питер. Я огорчилась, но не очень, потому что всегда немножко робела перед этой своей студенткой. А подружки-однокурсницы её и вовсе не любили: не могли простить ни локонов, ни румянца, ни высоких идей. Они дразнили её очень странно: «пастила ты моя, бело-розовая»…

БРАТЬЯ ЯКОВЛЕВЫ

Худож. Ильдус Садртдинов, 1 год, 6 месяцевНикакой истории не было. Была только доля секунды. А как их звали, братьев Яковлевых, я никогда не знала.
Их привела заведующая, старая женщина, не любившая говорить много слов. Заведующая сказала: «Пусть они посидят у тебя в читальном зале. А книжки у них свои…»
Мальчишки действительно держали по стопке книг и стояли рядом, глядя в пол. Мой читальный зал предназначался для детей старшего возраста. Тот мальчишка, что пониже, явно был из младших, и я уже раскрыла рот, чтобы сказать заведующей… Но она опередила мой вопрос и повторила: «Пусть посидят».
Повернулась и ушла.
Братья разбрелись в разные углы почти пустого зала, а я пошла заниматься своими делами. И минут через десять обратила на них внимание только потому, что старший сидел неправильно. Он почти сполз со стула, просунул ноги под стол и уложил большие, грязные ботинки на стул противоположный. Совершенно новый, с мягким бежевым сиденьем.
Я подошла, как меня учили — решительно, но спокойно — и голосом доброй бабушки попросила:
— Пожалуйста, сядь как следует.
Он поднял на меня глаза. И наверное, первый раз в жизни я не просто испугалась, но физически отступила назад. Сделала шаг или два, не помню. А он, ни слова не говоря, не меняя позы, опять уткнулся в книгу, и оттого, что сидел низко, съехав со стула, казалось, что он погрузился в эту книгу по самые плечи.
Я тихонько ушла за свою кафедру и тоже села. Один раз я уже видела такие глаза. В детской больнице, в сердечном отделении, при мне умерла девочка Надя. Беззвучно, без единого крика. Только руки сжались в кулаки, а потом раскрылись, вытянулись, и стали как будто длиннее прежних.
Братья Яковлевы ушли только к вечеру, когда читальный зал уже закрывался. Старший молча обернулся к младшему, тот мгновенно захлопнул книжку, и оба, не попрощавшись, двинулись к двери.
На следующий день они появились опять примерно в то же время, после уроков. Сели за те же столы и принялись что-то читать. Младший иногда ёрзал, хихикал, даже вскакивал на секунду, а старший сидел, не шевелясь, и было совершенно очевидно, что в читальном зале присутствует только физическое тело. А всё сознательное и подсознательное — где-то не здесь. Может быть — в книге.
Ноги на стул он не клал.
Они приходили, как на работу, целую неделю подряд, но я больше не подошла ни разу, и никто из нас не произнёс ни слова, кроме невнятного «здрассьте», которое иногда бурчал младший, открывая дверь.
Потом они вдруг исчезли, как будто и не были.
Оказалось, что они жили у каких-то родственников, пока суд лишал мать родительских прав. Ждали места в детском доме. Забрали их вместе или по отдельности — не знаю.

ВКУС КНИГИ

Худож. Ира Кузнецова, 1 годПришёл старый знакомый и сказал: «Вот тут ребята издали одну книжку. Я принёс. Вам понравится».
Книжка была зелёная. То есть такая зелёная, как будто лето уже давно наступило, конец июля, и всё зелёное немножко устало зеленеть. К тому же — вечер, сумерки. И хотя все цвета ещё видишь, но всё-таки больше — вспоминаешь. Я открыла книжку, и оказалось, что внутри она тоже зелёная, совсем чуть-чуть. Вот если бы, например, ветер, который тронул берёзовую рощу, можно было на лету хорошенько рассмотреть, он был бы как раз такого цвета.
Напечатаны были стихи, почему-то — японские. Очень хорошая подборка самых знаменитых старых поэтов. Это всё было совершенно удивительно, потому что знакомый считался совсем не книжным. Он в какой-то фирме что-то возглавлял вместе с бывшими товарищами по стройотряду и вообще по природе был технарь.
— То есть как это — сами издали? — спросила я.
— Но ведь красиво, правда? — ответил знакомый. — Хочется же, хотя бы раз…
И я представила себе, как пятеро бывших инженеров, осатаневших от дикого бизнеса, ищут специалиста по Исса и Басё, ищут художника, который, как минимум, отличает зелёный цвет от красного, чтоб хотя бы раз…

…Теперь уже не стыдно сознаться: брать книгу в руки я всегда любила больше, чем читать. Так любят фарфоровые чашки, независимо от присутствия чая. Причина проста, она, разумеется, уходит корнями в детство и очень складно объясняется — если не по Фрейду, то по Пушкину.
Вспоминать почти неприлично, ввиду совершенной тривиальности: кресло, тяжёлый том, невесомая «папиросная» бумага, прикрывающая главные «картинки»… Однако именно эта бумага, не прозрачная, а полупрозрачная, решила, пожалуй, мою книжную судьбу. Вот она лежит над следующей страницей, чуть смятая, потому что старая. Картинка проступает. Но совсем невнятно, туманно. Я знаю, какая это картинка, я видела эту женщину сто тысяч раз, и мама сказала, что это пушкинская жена. Я могу с закрытыми глазами обвести пальцем круглые плечи и кружева на платье. Собственно, так я и поступаю, потому что мне пять лет. А потом отворачиваю бумажку, которая того и гляди порвётся, и Наталья Николаевна смотрит прямо на меня. Я не помню, казалась ли она тогда красивой. Зато совершенно точно была главной. Главнее и меня, и даже мамы. Потому что она «навсегда тут в книге», а я только смотрю на неё. И не могу насмотреться.
Я и теперь не могу. По разным потайным местам расставлены книжки — совсем немного — которые не полагается читать и перечитывать. Их полагается иногда видеть. Вот «Котауси и Мауси» — такая смешная бумажная игрушка размером с детский носовой платок, где каждая мышь в юбке и курица в шляпке гуляют между строк, как у себя дома. Вот недавний подарок — роман какого-то незнакомого умника, у которого, говорят, «парадоксальность художественного мышления» удачно сочетается с «интеллектуальной рефлексией»… Но, боже мой, как сочетаются на каждой странице буквы с бумагой, белые пространства с тоненькой строчкой названия, нарочитая простота внешнего облика с замысловатым смыслом… И ещё я недавно чуть не убила до смерти всех домашних, потому что протянула, не глядя, руку за своими любимыми спиринскими гномами, а книжки — нет. Это какая-то… нехороший человек задвинул моих гномов за забор энциклопедии. Но они потом нашлись.
А зелёные японские стихи пропали. Я своими руками подарила книжку в другой дом, потому что твёрдо надеялась на следующий экземпляр. Но его не оказалось. Фирма рухнула, стройотрядовцы куда-то разбрелись и больше уже ничего не издавали. А старый знакомый уехал и потерялся.

ГЕРОЙ

Худож. Лена Введенская, 9 месяцевВполне вероятно, что он остался один. Профессиональные игроки в слова — писатели, графоманы, публицисты — все они не в счёт. Но среди просто людей, не старых, тридцатилетних, знаю такого только одного. И не потому, что знакомых маловато.
Он входит с улицы, отряхивает мокрый зонтик и, наклоняясь за тапочками, вдруг делает что-то бровями, глазами и прямо так, с тапочкой в руках, очень серьёзно говорит:

    Ветер осенний —
    продрогло до самых костей
    пугало в поле…

А когда приносит новую книжку, ни за что — ни за что! — не отдаёт её просто так. Другие начинают размахивать руками, ссылаться на критические публикации, высказывать своё компетентное мнение уже прочитавших, а он голосом бывалого сержанта командует: «Поставьте кастрюлю! Ну поставьте вы её на минуту!..» И начинает:
— Это было не так уж давно для тех, кто умеет помнить, и не так уж далеко для тех, кто не боится дороги. Была на свете деревня, и называлась она Большой Вуттон — не потому, что была такой уж большой, а потому, что была больше, чем Малый Вуттон…
И улыбается, перевернув страницу: «Ну? Что я говорил?»
Но он ничего не говорил. Это просто имеется в виду, что он опять принёс хорошую книгу.
А так как человека этого я знаю с тех пор, когда ему было не тридцать лет, а десять, мне известен безошибочный приём, который он пускает в ход не часто, зато наверняка. Ну, например: трое гостей уже пришли, хозяин дома категорически опаздывает, все сначала злятся, потом начинают нервничать. За окном темно, мобильник почему-то не отвечает, мясо подогревали дважды… И тут он уходит в соседнюю комнату, возвращается с книжкой в руках и не то чтобы читает, а как будто говорит, продолжая начатую фразу:
— …Он и не знал, что бывает такая тишина. Беспредельная, бездыханная тишина. Отчего замолчали сверчки? Отчего? Какая этому причина? Прежде они никогда не умолкали. Никогда.
Значит… Значит…
Сейчас что-то случится.
Казалось, овраг напрягает свои чёрные мышцы…
Не может быть, чтобы Брэдбери обиделся за такое функциональное к себе отношение. Во-первых, все сразу (или не сразу) вспоминают, что это «Вино из одуванчиков». Во-вторых, начинают дразнить читающего за нарочитую театральность. Наконец, в-третьих, пока мама и Том на странице 222-й волнуются за пропавшего Дугласа, ключ в дверном замке поворачивается…
— Сверчки застрекотали.
Темнота отступала, испуганная, ошарашенная, злобная. Отступила, потеряв аппетит, — ведь она совсем уже собралась поживиться, и вдруг ей так грубо помешали…

Я не знаю, почему так трудно читать вслух. Даже хорошую книгу. Даже близким людям. Пожалуй, близким — особенно. Когда я была маленькая, у нас в доме каждый знал своё дело. Мама вышивала крестиком и гладью, папа всё чинил, бабушка варила компот из чернослива, а иногда — морс из клюквы. И вдруг в шестнадцать лет я совершенно случайно узнала, что стихи можно читать вслух не только в школе. Потом понадобилось ещё сто лет, чтобы набраться смелости. Зато теперь, если отдать мне в прихожей мокрый зонтик, я могу ответить почти без запинки:

    Что за шум во дворе?
    Это пугало загрохотало,
    Свалившись с грядки!

СКАЗКА

Худож. Филипп Филиппов, 1 год, 1 месяцПотом всё было очень мило и просто, как положено при хорошем хождении в гости. Сестра, несмотря на парадное платье, демонстрировала сложную акробатическую фигуру под названием «мостик» и стояла в этой позе буквально до посинения. А младший брат, схватив лучшую из своих машин, катал её с ужасным рычанием по этой дружественной конструкции (ведь по мосту положено ездить), и машина лихо скатывалась с коленки на пол. Потом брат показывал, с какой космической скоростью он может добежать из одного угла комнаты в другой, а сестра рисовала в подарок гостям цветок и солнце (одинакового размера). Потом мы с мамой сестры и брата любовались лебединым изгибом нового полотенцесушителя. Потом случился лёгкий застольный инцидент, касавшийся кусочка курицы на детской тарелке. Но беспощадный юный папа сделал строгие глаза, и курица незамедлительно съелась, как будто только об этом и мечтала. Потом дети были отправлены «к себе», и сестра действительно затихла где-то там, по другую сторону кухонной двери, а брат затихнуть никак не мог. Каждые три минуты он на цыпочках крался вдоль стены и, встав сзади за стулом, шептал мне в затылок:
— Ирина Яковылевна, а ты знаешь…
Он всегда так спрашивал, буквально с младенчества, когда совсем ещё не выговаривал имени с отчеством. Я ни разу не слышала классического «почему».
— А ты знаешь, из чего делали древние самолёты?..
— А ты знаешь, если ударит молния…
Мы не виделись полгода, даже больше. За это время сестра пошла в школу, старую квартиру поменяли на новую, случилось огромное летнее путешествие с полётом на самолёте, морем, живыми крабами и настоящим парусником на горизонте. Но об этом говорили взрослые, и это было потом.
А сказка показалась всего на одну секунду, в самом начале, когда мы только переступили порог.
— А ты знаешь… — начал мальчишка вместо «здравствуйте». Папа с мамой вдвоём сделали строгие глаза, но он не мог остановиться. Он выбежал впереди всей семьи на коврик у двери, а руки спрятал за спину, как будто там сюрприз.
— Ты знаешь, что случилось? Ты знаешь?
Я не знала. Я смотрела в сияющие глаза и ожидала чего угодно, в диапазоне от зелёного вертолёта до рыжего хомяка.
Но он встал на цыпочки и шёпотом сообщил тайну:
— Ты знаешь? У меня две новые книжки!


Ирина Линкова

Раздел оформлен работами маленьких художников с выставки,
организованной в Российской государственной
детской библиотеке в 2001 году.


© Идея и содержание: РГДБ
Разработка: brainhouse.ru
Победитель конкурса Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru